Русские без России

22/03/2017 16:262 комментарияПросмотров: 76
Аполлон Мищенко

Аполлон Мищенко

В Цетинье рядом с православным монастырем Петра Цетиньского стоит старинный особняк, принадлежавший ранее церковному суду Черногории.

Ныне здесь располагается духовная семинария, где мы и встретились с нашим героем–учителем русского языка и истории христианской церкви Аполлоном Мищенко. Высокий, светловолосый, с яркими голубыми глазами, без акцента говорит на русском, сербском и албанском.

Его дед Виктор Мищенко, полковник Русской Армии, георгиевский кавалер Виктор Николаевич Мищенко в ноябре 1920 года, после поражения белогвардейцев в гражданской войне, вместе с женой покинул Родину.

С последним судном – французским броненосцем, эвакуировавшим беженцев из Крыма и взявшим курс на Котор, небольшой городок на черногорском побережье Адриатики. Он, изувеченный инвалид, прошедший горнило Первой мировой и гражданской войн, в полной мере хлебнувший горя и лишений, разделил судьбу десятков тысяч русских эмигрантов, которые до последнего вдоха жили надеждой вернуться из Югославии в Россию. Сын Виктора Мищенко – Алексей родился уже в Черногории. Вся его жизнь прошла в нужде и лишениях. Во время Второй мировой войны родители вынуждены были бежать в соседнюю Албанию. Черногорские коммунисты и немецкие фашисты расправлялись и с русскими эмигрантами. В Албании во времена правления Энвера Ходжи семья Мищенко прошла еще один круг ада. Здесь Алексей встретил свою вторую половинку Аню, дочь серба и православного албанца.

Сын русского эмигранта, гонимый за веру, основал в Шкодере (Скадаре) Православное братство во имя мученика Святого Йована Владимира. Патриарх Московский и всея Руси Алексией II очень уважал и ценил Алексея, и по его личному благословению сын Алексея–Аполлон окончил в России Духовную семинарию и Академию, а затем был направлен в Цетиньскую духовную семинарию обучать детей.

В конце своей жизни Алексей Мищенко написал рукописные мемуары «Вдали от Родины», в которых он поведал историю своих родителей и всей семьи. В феврале 2012 года в Шкодере умерла Анна Мищенко, а через 3 дня – ее муж Алексей. Они не дожили всего два мсяца до своей золотой свадьбы. Их сын Аполлон издал книгу своего отца, главы из которой мы публикуем на страницах нашего журнала.

«Вдали от Родины»

Жизнь русского бе­лоэмигранта – это особая трагедия: изгнание в далекие страны, в чуждую среду, вечная борьба за выживание. У каждого из эмигрантов сложилась своя жизнь, однако они все, без исключения, несли и хранили в своем смертельно раненом сердце беззаветную любовь к Отчизне и во имя этой святыни страдали всю жизнь, не­ся клеймо чужестранца.

Всю жизнь они не теряли надежду вернуться домой, но остались упокоенными на чужой земле в полном забвении. Одними из этих несчастных рус­ских праведников, подхваченных смерчем большевизма, были и мои любимые родители. И моя жизнь стала продолжением их трагически пе­чальной судьбы.

Мой отец, сын иерея

Со слов отца знаю, что его дед по отцу, мой прадед Иван Мищенко служил в драгунском полку священником. Его сын Николай, окончив семина­рию в Киеве, женился на Марии Жуковой, про­исходившей из потомственных военнослужа­щих, и был назначен в Ставрополь свя­щенником. Здесь у них родились три сына и две дочери. Самым младшим ребенком был мой отец Вик­тор, рожденный 14 апреля 1879 года. Когда ему исполнилось 4 года, умерла его мать. Овдовевший иерей Николай Ивано­вич с детьми переехал в село Круглое, где за детьми ухаживала няня Екатерина, кото­рую мой отец очень любил и всегда вспоминал ее добрым словом.

Мой дед иерей Николай отправил Виктора учиться в Тифлисскую духовную се­минарию, а затем в духовную академию в Киев. Но душа отца лежала к военному делу. Он поступил и окончил в 1902 году военное училище, а затем был назначен младшим офицером в Венгеровский полк, сто­явший тогда в Варшаве.

Во время Русско-японской войны отца отправили в действующую армию. Он сражался в Манчжурии, под Мукденом, а по окончании компании остался на некоторое вре­мя на службе в 20-м Восточно-Сибирском стрел­ковом полку. Затем его направ­или на учебу в Петроградскую военную академию.

В январе 1908 года он был награжден орденом Святого Станислава третьей степени. По окончании академии отца пере­вели в Киев. В марте 1913 года в чине штабс-ка­питана он был «пожалован в память об Отечествен­ной войны 1812 года бронзовой медалью», о чем свидетельствует грамота № 1772, выданная в Киеве.

С началом Первой мировой войны в 1914 го­ду отец в составе 280-го Сурского полка 9-й армии был отправлен на Западный фронт. В ожесточенных боях у реки Висла 10 октября 1914 года он особо отли­чился, за что был пожалован высшей наградой–Георгиевским оружием, о чем свидетельствует грамота от Императорского имени № 1373, кото­рую привожу в сокращении:

«Нашему Капитану 28-го пехотного Сурского полка Виктору Ми­щенко в воздание отличного мужества и храб­рости, оказанных Вами в делах против непри­ятеля… У реки Вислы 10 октября 1914 года, вече­ром, видя, что противник особенно настойчив в своем стремлении опрокинуть полк, [Вы] лично повели свою роту при особо трудных условиях местности в штыки на приближавшегося в пре­восходных силах противника, несмотря на убийственный огонь неприятельских пулеме­тов, опрокинули противника и тем способство­вали удержанию нами наших позиций…»

Во время войны отец был награжден и дру­гими орденами и медалями, от которых документов не сохрани­лось, поэтому я не могу их здесь назвать.

5 ноября 1914 года отец был ранен, как написано в свидетельстве №32, сквозным ранением пулей в левую голень. Оказанная помощь–пе­ревязка, «от эвакуации отказался».

В дальнейшем отец неизменно показывал се­бя бесстрашным, отважным бойцом и способным командиром, что подтверждает сохра­нившееся у меня донесение, подписанное командиром Первого батальона 280-го Сурского полка, полковником Трояновым.

Вскоре отец был ранен еще раз. Это произо­шло 21 апреля 1915 года, в бою у деревни Залесово. Во врачебном свидетельстве № 62 об этом говорится так: «…разорвавшийся поблизости тяжелый снаряд поднятой землей придавил и засыпал его [капитана Мищенко]. От получен­ного сильного удара в затылок он потерял со­знание…» Свидетельство заканчивается слова­ми: «В дополнение к настоящему свидетельству присовокупляю, что означенный капитан Ми­щенко от полученной тяжелой контузии подле­жал эвакуации для лечения внутри России, но по собственному желанию был оставлен в строю, что подписью и приложением печати удостоверяю. Старший врач, лекарь Эпштейн».

Далее случилось самое тяжелое ранение за всю войну. Спустя пять дней после контузии, 26 апреля 1915 года, при наступ­лении в кровопролитном бою под Делебицей в Галиции, отец был ранен пулей в жи­вот, которая застряла в позвоночнике. Пошат­нувшись от сильного толчка, он остался на но­гах, а через несколько мгновений был сражен второй разрывной пулей в правый локоть и одновременно другой, простой пулей, в правое плечо (очевидно, из пулемета). Оба последних ранения были с сильным раз­дроблением костей. Отец рассказывал, что по­чувствовал очень сильный удар чем-то мягким, будто бы пуховой подушкой, который его мгновенно свалил на землю. Успел только подумать, что убит, и тут же потерял сознание.

Раненный отец попал в немецкий плен, о чем он очень неохотно вспоминал и мало говорил. Там, в немецком пле­ну, его «лечил» и мучил какой-то врач-садист, который ему несколько раз заново переламывал «неправильно» сросшиеся кости. Из плена отец вернулся через 15 месяцев, 27 июля 1916 года, но, увы,–уже инвалидом.

Лечился он в Пятигор­ске. По окончании лечения был освидетельство­ван и признан инвалидом, непригодным к во­енной службе. В заключении комиссии сказа­но: «…на основании особо настойчиво выра­женного желания… может нести нестроевую службу в условиях мирного времени».

Однако в России мира не было. Отец, стре­мясь всем своим существом служить до конца вере, Государю и Отечеству, о чем он в свое время дал присягу, поэтому настойчиво требовал, что­бы его вернули в действующую армию–на фронт. Итак, в чине полковника отец снова от­был в действующую армию, как помнится по его рассказам, на Карпаты.

В России Император уже был низвергнут. Русская армия еще продолжала свое доблестное дело, сражаясь за Отечество и верность союз­никам. Однако большевистская идеология быс­тро распространялась в армии (что и было нуж­но немцам). Солдаты с помраченными умами отказывались от повиновения, недавние добле­стные герои уже на грани своей победы броса­ли оружие, обнимаясь с неприятелем, бежали с фронта–поля чести. Иные, по приказу боль­шевиков, предательски обращали свое оружие против своих же собратьев-офицеров и остав­шихся верными присяге фронтовых товарищей-солдат.

Вершиной позора отец считал Брест-Литовский договор большевиков с немцами, ибо это была открытая измена и своему Отече­ству, и своим союзникам. Брестский мир обозначил начало величайшей в истории Гражданской войны в России, подвергшейся од­новременно и нападению внешних врагов.

Не примирившись с коварной изменой боль­шевиков, не прощая им все перенесенные стра­дания и муки фронтовой жизни, мой отец стал на защиту Отечества–на сторону Белой армии, оставаясь верным своему долгу, своей присяге. Во время Гражданской войны отец был верхов­ным комендантом военных железнодорож­ных коммуникаций на юге России, а его послед­ней должностью стала должность коменданта военного санатория Белого Креста в Крыму, ко­торую он занимал до первых чисел ноября 1920 года.

В последние роковые дни ему было поруче­но обеспечение военной дисципли­ны при эвакуации армии и гражданских лиц. Агитаторы, грабители и паникеры расстре­ливались на месте, чем был соблюден образцо­вый порядок и дисциплина среди всей той сума­тохи и неразберихи.

Говорят, что когда тонет судно, то последним спасается его капитан. Так было и в случае с моим отцом и его верными со­ратниками, ибо он со своей супругой–моей го­рячо любимой матерью–был эвакуирован по­следним в Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев, в город Котор.

За мужем по тропам войны

Родители моей мамы–иерей Иаков Аполлонович Соколовский, уроженец Симбирска, и–Антонина Ивановна Богоявленская из Казани, происходи­ли из потомственного духовенства, и многие их близкие родственники были церковнослужите­лями. Моя же любимейшая мать Елена Яковлевна, родилась в Екатеринодаре 16 мая 1897 года. Свое детство она провела в станице Кущевке, а затем в Екатеринодаре (Краснодаре), где служил ее отец и где у них был собственный дом.

Она была высокообразованной, училась музыке и рисова­нию. В 1919-ом вышла замуж за полковника русской армии Виктора Николае­вича Мищенко. Через несколько дней, распро­щавшись с родным домом, она пусти­лась за мужем по тропам войны, которые и при­вели их в Крым. Дома остались отец, мать, сестры Мария, Ольга и брат Яков. Ее старший брат Николай в 1917 году ушел добровольцем во флот и с тех пор пропал без вести.

«До скорого свида­ния, Россия!»

Что такое эвакуация? Значение этого слова может понять лишь тот, кто пережил подобную трагедию. Эвакуацию из Крыма в ноябре 1920 года описываю со слов моих родителей.

На пристани толпился народ: военные, ка­заки со своими семьями, с конями, гражданские, много, очень много женщин, детей, были и старики – в общем, люди самых разных возрастов, званий и занятий. Все они устремились к неболь­шому французскому пароходу, в котором видели последнюю надежду на спасение. У трапа паро­хода стоял вооруженный французский караул. Пароход был последним и не мог принять на борт всех беженцев и груз, поэтому французы заявили: «Только без лишних вещей». На причале стали раздаваться выстрелы, люди плю­хались в море, и все старались не обращать вни­мания на то, что происходит вокруг.

Отец, поддерживая супругу под руку, уговаривал: «Не оглядывайся, не смотри…» Взошли по трапу на пароход, он подтолкнул маму к противоположному борту, который закрывали от берега ко­рабельные надстройки, так что не было видно, что происходит на причале.

А происходило там вот-что! Казак, узнав, что его коня не принимают на борт, перекрестившись и поцеловав в морду своего четвероного друга, вынул из кобуры пистолет и на глазах у всех за­стрелил лошадь, а за ней и себя. Какой-то штат­ский господин, потеряв супругу с ребенком в су­матохе, встал на бетонную кайму причала, вы­нул из кармана пистолет и, застрелившись упал в воду. А там. Каждый последующий выстрел означал прерывание чьей-то жизни, и никто это не останавливал. Кто-то уже на борту расхохотался истерическим смехом, крича изо всех сил: «Какие мы глупые, какие все смешные!» И он тоже упал в воду.

Случилось, что у одного офицера оступился ребенок или толкучка свалила его с борта в воду. За ним броси­лась мать ребенка, не умеющая плавать. И тут мгновенно несколько французских матросов, соблюдая традицию своего корабля спасать все упавшее с борта, будь то человек или вещь, оказались в воде, чтобы помочь утопающим. Их спасли, а матросы рассказывали потом, что, за­глянув под воду, не поверили своим глазам. На неглубоком дне причала покоились утопленники: кто стоял на голове, кто–на ногах, раскинув руки, а кто-то совсем неесте­ственно–косо, были лежачие и плывущие под водой. Все они медленно раскачивались одновременно в стоячей воде, освещаемой солнечными лучами. Это было ужасное зрелище!

Вдруг начали рваться снаряды. Пароход стал медленно отходить от пристани. Снаряды с пронзительным свистом пролетали и рвались вокруг. Кто-то громко повторял: «Недолет, пе­релет, недолет». Люди без паники стали прощаться друг с другом. Попрощались и мои будущие мать с отцом. Мать вспоминала потом, что на душе вдруг стало так спокойно. Кто-то крикнул: «На миру и смерть красна!» Однако Господь спас–берега скрылись за горизонтом, и пре­следование прекратилось. «До скорого свида­ния, Россия!»–думали в то время люди, уплывающие в дальние края, в полную неизвестность.

Хоронили по морскому обычаю

Вокруг была вода и удивитель­ная тишина, от которой все так давно отвыкли. Что ожида­ло этих несчастных, беспомощных людей, уносимых кораблем все дальше и дальше от родной земли, от их святыни в полную неизвестность? И кто мог предугадать, что уготовила им судьба на чужбине?

Море было неспокойным, к тому же, вокруг плавали мины, поэтому пере­груженный пароход медленно лавировал по волнам и часто останавливался, так что до Константинополя плыли почти три недели. Все это время несчастные «пассажиры-невольники» си­дели вплотную друг к другу, получая два суха­ря и кружку пресной воды на человека в сутки.

В пути от истощения и холода умерли несколько человек. Их хоронили в по морскому ритуалу. Нашелся и один старенький батюшка, который отпевал усоп­ших. Бежали от смерти, а она настигла их в открытом море. Не доплыв до Константинополя, преставился и сам батюшка. Когда его тело в брезентовом мешке с привязанной гирей предавали волнам, то отпевание совершали уже сами офицеры. Это была очень трогательная картина. Па­роход замедлил ход. У борта стояла наклоненная к морю доска, на которой лежало тело усопшего священника, ногами к воде. Сбоку вы­строились несколько французских моряков с одним офицером. Когда отпевание закон­чилось, у головы покойного батюшки по команде офицера встали четыре моряка. Вытянувшись по стойке «смирно», они и наши офицеры отдали честь, а затем приподняли доску. Пароход дал три коротких гудка, и брезентовый «гроб» полетел в воду. Люди долго не расходились–все смотрели в безымян­ную «морскую могилу», из которой долго всплы­вали на поверхность воздушные пузыри. Таким же образом хоронили и других. Этого батюшку звали Иоаким, и моя мать всегда поминала его в церкви.

Золото-за булку хлеба

В Константинополе была короткая останов­ка без выхода на берег. К пароходу с измученными голодными людьми хлынули ту­рецкие торгаши со своими съестными товара­ми, у которых можно было купить булку хлеба или вязаночку сухого инжира–за золотое коль­цо или браслет, что и делали особо нуждающи­еся с малыми детьми. Золото опус­калось на бечевке с борта, а торговец, сидя в своей лодке, снимал драгоценность и вместо нее привязывал свой товар в количестве по сво­ему усмотрению, который поднимался на борт. Французские моряки негодовали, возмуща­лись и ругали турок за их поведение.

Справедливости ради надо отдать должное французским морякам–всей коман­де корабля–за их исключительно искреннее сочувствие к русским. Они относились к эмигрантам с особым уважением и вниманием, и тем оставили о себе навсегда светлую память. Прошло еще более недели, и пароход, наконец, причалил к пристани в горо­де Котор – в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев (которое позже было переименова­но в Югославию).

Карантин в Которе

Здесь всех русских поместили в какой-то большой ангар, вроде казармы, перегорожен­ный внутри парусиной. До этого ангара доби­рались с огромными трудностями, так как лю­ди совершенно разучились ходить–ноги не слушались. «Ничего, это от длительного сиде­ния, пройдет», –успокаивали «знатоки». Здесь разделили мужчин от женщин и детей. Эмиг­рантам, находившимся в карантине взаперти, как каторжникам, давали горячую похлебку и хлеб. По истечении положенного времени вра­чебная комиссия произвела медицинский ос­мотр новоприбывших и выдала всем соответст­вующие документы.

После этой формальности власти предложили эмигрантам принять новое гражданство с последующим зачислением воен­ных на военную службу, однако с понижением чинов. Мой отец категорически отказался и от одного и от другого, заявив, что ни своим рус­ским званием, ни своими погонами–честно заслуженными–не торгует и, кроме как свое­му Отечеству, ими никому служить не будет. Многие поступали так же, а иные соглашались, вынужденные горем и нуждой. Конечно, все было гораздо сложнее, чем это рассказано. Однако это было только начало новым «хожде­ниям по мукам».

С Родиной связь была потеряна, и как оказалось, навсегда. А что же переживали отцы и матери, братья и сестры, родные и близкие, потерявшие своих сыновей и дочерей, братьев и сестер, родных и близких? Сколько было слез, сколько горячих молитв! Все это мне, конечно, не под силу описать. Ведь всенародная русская трагедия, как выяснилось позже, только начиналась.

Погоны с голубы­ми кантами

По окончании карантина русским эмигран­там выдали право на жительство и выпус­тили «идите, куда хотите»! Погода была де­кабрьская, но солнечная, и тут русские кинулись к морю–искупаться и привести себя в «поря­док». Тут, на песчаном берегу, военные сняли погоны с мундиров и кокарды с фуражек. Так офицеры были «саморазжалованы», как выра­жался мой отец. Полковничьи погоны с голубы­ми кантами у нас хранились вплоть до прихода коммунистической власти уже в Албании в 1944 году, когда проводились повсе­местные обыски по домам.

Погоны тогда пришлось сжечь в печке, чтобы не навлечь на себя нового несчастья, а кокарда сохранилась. Коммунисты, обыски­вавшие наш дом, не знали, что это за «безде­лушка», поэтому не обратили на нее никакого внимания, и она до сих пор хранится в нашей семье как дорогая реликвия.

Однако при обыс­ке у нас отобрали дорогие реликвии письма, которыми отец дорожил и хранил в семейном архиве. Они попали к работнику албанской госбезопасности Нико Пистоли, который очень уважал и любил отца как русского патриота еще с подполья, со времен фашистской оккупации. Через шесть ме­сяцев эти письма были возвращены отцу в цело­сти и сохранности, но с оговоркой, что их лучше уничтожить, потому что при следующих обыс­ках к ним, написанным на непонятном языке другими людьми, могут придраться и за это можно поплатиться головой. Родители последова­ли благоразумному совету –Вот я и забежал на несколько десятков лет вперед, а теперь вернемся в Котор.

После этого первого купания, или «бежен­ского крещения в море», русские рассыпались кто куда. Саморазжалованный полковник Мищенко, георгиевский кавалер и военный ин­валид, со своей супругой остался один на чуж­бине под открытым небом. Кроме золотых бое­вых орденов и личного оружия, у него ничего не было, правда имелись бумажные рубли, которые не имели теперь никакой ценности. Где жить? Не имея никаких средств, где найти квартиру? Был декабрь–хоть и Адриатика, но все же зима. Холод, заморозки, сырость, дожди, ветер. Под открытым небом долго не протянуть, тем более, что и супруга, носившая под сердцем ребенка, заболела малокровием.

Кахетинский ковер

Медленно шагая по на­бережной с единственным кахетинским ков­ром и двумя саблями под мышкой, сами не зная куда, с надеждой найти где-нибудь какой угодно приют. Ведь властей это нисколько не беспокоило! И тут, на самом берегу моря они увидели сарай­чик из досок, без окон, потолка и пола, с откры­той, висящей на одной петле дверью.

Хоть и убогое, но все же крыша! Кому принадлежал ветхий сарайчик, они так никогда и не узнали. В нем лежали старые рваные сети, вес­ло и большая жестяная банка. Поселились тут, надеясь на русское «авось», что хозяин сжалится и не прогонит. Хозяин не яв­лялся, и «квартиранты» расположились в заброшенном сарай­чике, как у себя дома. Старые сети и видав­ший виды ковер, привезенный из России, слу­жили постелью, а отцовская военная шинель–одеялом. Весло подпирало ночью изнутри дверь. Питьевую воду отцу приходилось носить издале­ка, для чего очень пригодилась ржавая банка.

Первая зима в изгнании

Отец каждый день ходил на пристань–единственное место, где можно было что-нибудь заработать, разгружая или загружая вруч­ную баржи. Грузчикам за это платили гроши. Вот и полковник, георгиевский кавалер, с одной здоровой рукой таскал мешки с цементом, разгружал доски, кирпич, бочки с керосином. Вечером, уставший до изне­можения, на заработанные деньги мог купить хлеба да сухого инжира–это была самая доступная пища, а иногда и самого дешевого табаку и даже насто­ящей папиросной бумаги.

На дорогостоящих врачей и лекарства, так необходимых больной супруге, не было денег. Тут пошли в ход золотые боевые ордена, которые отдавались один за дру­гим за бесценок, лишь бы спасти жизнь жене. Так и прожили эту первую, труд­нейшую зиму в изгнании мои бедные родители. На первых порах русские люди в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев были предостав­ленными сами себе, кто как умел, так и справ­лялся. Абсолютно никто о них не беспокоился. В связи с квартирным вопросом русских эмигрантов в те времена, не могу обойти молчанием, не рассказав об одном истинном–уникальном случае.

ПРОДОЛЖЕНИЕ:

Мы продолжаем публиковать главы из книги «Вдали от Родины» и напоминаем нашим читателям историю ее создания.

В Цетинье рядом с православным монастырем Петра Цетиньского стоит старинный особняк, принадлежавший ранее церковному суду Черногории. Ныне здесь располагается духовная семинария, где мы и встретились с нашим героем – учителем русского языка и истории христианской церкви Аполлоном Мищенко. Высокий, светловолосый, с яркими голубыми глазами, он без акцента говорит на русском, сербском и албанском. В ноябре 1920 года, после поражения белогвардейцев в Гражданской войне, его дед, полковник Русской Армии, Георгиевский кавалер Виктор Николаевич Мищенко вместе с женой покинул Родину. С последним судном – французским броненосцем, эвакуировавшим беженцев из Крыма и взявшим курс на Котор, небольшой городок на черногорском побережье Адриатики.

Он, изувеченный инвалид, прошедший горнило Первой мировой и гражданской войн, в полной мере хлебнувший горя и лишений, разделил судьбу десятков тысяч русских эмигрантов, которые до последнего вдоха жили надеждой вернуться из Югославии в Россию. Сын Виктора Мищенко – Алексей родился уже в Черногории. Почти вся его жизнь прошла в нужде и лишениях. Во время Второй мировой войны родители вынуждены были бежать в соседнюю Албанию. Черногорские коммунисты и немецкие фашисты расправлялись и с русскими эмигрантами. В Албании во времена правления Энвера Ходжи семья Мищенко прошла еще один круг ада.

Здесь Алексей встретил свою вторую половинку Аню, дочь серба и православного албанца. Сын русского эмигранта, гонимый за веру, основал в Шкодере (Скадаре) Православное братство во имя мученика Святого Йована Владимира. Патриарх Московский и всея Руси Алексией II очень уважал и ценил Алексея, и по его личному благословению сын Алексея – Аполлон окончил в России Духовную семинарию и Академию, а затем был направлен в Цетиньскую духовную семинарию – обучать детей.

В конце своей жизни Алексей Мищенко написал рукописные мемуары «Вдали от Родины», в которых он поведал историю своих родителей и всей семьи. В феврале 2012 года в Шкодере умерла Анна Мищенко, а через 3 дня – ее муж Алексей. Они не дожили всего два месяца до своей золотой свадьбы. Их сын Аполлон издал книгу своего отца, главы из которой мы публикуем на страницах нашего журнала.

Чудесное посещение

В Которе мои родители прожили несколько лет. Здесь у них родился и умер первенец. Горю не было конца. Мама постоянно болела от сырости и холода, и они решили поискать другое жилье. Нашли дом в Муо, всего в несколь­ких метрах от берега моря. Первый этаж был одним сплошным темным помещени­ем без окон, в которое дневной свет пробивал­ся лишь, когда открывали большую входную дверь, и служило подвалом-кладовой с огромны­ми бочками и разной домашней утварью.

Для жилья использовался только второй этаж, на ко­торый вели из первого этажа-подвала скрипу­чие деревянные ступеньки. Здесь, в одной из комнат и жили родители, а в остальных – хозяин со своей семьей.

В 1924 году Бог послал несчаст­ной чете русских эмигрантов доченьку. Эта ра­дость как-то приглушила горе от недав­ней потери сына. Однако после родов жена тяжело заболела, и через несколько дней ее срочно поместили в военный госпиталь в Которе с заражением крови.

День ото дня ее состояние ухудшалось. Затем она впала в кому, в кото­рой находилась более двух недель. Врачи боролись за ее жизнь всеми доступны­ми средствами того времени, но безуспешно. Через месяц после госпитализации состояние ее стало критическим, и врачи сказали супругу: «Мы не можем ее спасти, все кончено!» После этих слов бездомный полковник Царской армии, с законченными двумя академиями, духовной и военной, молча побрел домой. Он навел порядок в комнате, отнес хозяйке но­ворожденную дочь. Заперся, снял со стены единственную святыню – иконку Казанской Божией Матери в серебряном окладе (благословение ро­дителей, переходящее из поколения в поколе­ние) и упал перед ней на ко­лени. Позже он признавался: «Я так не молился даже перед вражескими штыками, когда смотрел смерти в глаза». Затем он поспешил с иконкой в руках в больницу. «Жива ли еще?» – «Да, еще жива», – ответила дежурная фельдшерица. Он благосло­вил иконой любимую супругу и положил ее под подушку. Вечером врач попросил его ос­таться на ночь около нее и подбодрил: «Вы ведь были не в одном сражении!» Про­шла бессонная ночь в ожидании рокового часа.

Под утро больная неожиданно открыла глаза и, увидев мужа, захотела ему что-то сказать, но от слабости не смогла. Он быстро при­ложил ухо к ее губам, которые с трудом шевели­лись, и сквозь слабый шепот едва уловил слова: «Мне лучше…» После этого больная опять закрыла глаза. Так прошел еще один мучительный день. Каж­дые два часа ей измеряли температуру, давление, слушали сердце. Она дышала равно­мерно, как будто спала. Наступил вечер, и все опять повторилось. Следующим утром пришел русский врач, осмотрел и обследовал больную, широко раскрыл глаза, развел руками и только сказал: «Невероятно!» Потом добавил: «Вы, господин полковник, можете идти и делать свои дела. Обязательно отдохните, отоспитесь и приходи­те завтра утром. Посмотрим, что будет дальше. Очевидно, кризис миновал!».

Рано утром, уже в дверях больницы, ему сообщили, что жене лучше. В это время к нему подошел врач и спросил: «Скажите, какой Ма­донне Вы молились?» (он был католиком). «Бог спас ее, а меня помиловал»,– ответил отец. Они вместе вошли в палату больной и – о чудо! – первый раз за прошедший месяц она встретила мужа с открытыми глазами! Она что-то шепта­ла, но врач строго приказал ей не разговаривать и ни о чем не спрашивать! С тех пор высокая температура стала медленно, но прогрессивно спус­каться. Через три-четыре дня жена шепотом рассказала мужу: «Когда мне стало лучше, я увидела во сне, что ко мне пришел свя­той Николай Чудотворец. Как только поправлюсь, отслужим бла­годарственный молебен святителю!».

Наступил день, когда врачи разрешили ей вернуться домой. Две лодки, связанные бортами вместе, перевез­ли больную на больничной кровати по Которскому заливу из Котора в Муо. Пока плыли, один из гребцов заметил: «Приближается буря!» День уже клонился к вечеру, когда больную внесли в дом. Вся хозяйская семья и некоторые из соседей собрались около русской, чтобы поздравить с вы­здоровлением.

Часа через два разразилась сильная буря. Море взбушевалось, и огромные волны, разбиваясь о стены и бетонные ступень­ки, добрасывали пенистые брызги до самых входных дверей первого этажа, которые хозяин запер изнутри на большой засов.

Электричества в этом месте вообще не было, и комнату русских эмигрантов освещала лишь керосиновая лампа, висевшая на сте­не. В углу на примусе, когда-то подаренном по­братимом Рако, стояла кастрюлька с молоком. Жена лежала, ребенок спал, а отец ждал, пока вскипит молоко. Была уже глубокая ночь.

Неожиданно кто-то тихо постучал в дверь, «хозяин или хозяйка», – подумал он и ответил: «Вой­дите, пожалуйста!» Дверь тихо открылась, и в комнату вошел высокий священник с кожаным портфелем в руке. На чисто русском языке он спросил:

– Здесь ли женщина, которую сегодня привезли из больницы?

– Да, батюшка! Вот она! – отец показал ру­кой на кровать. Я пришел, чтобы отслужить благодарст­венный молебен, – сказал священник.

– Большое Вам спасибо, батюшка!

Священник вынул из портфеля епитрахиль, надел ее, произнося молитву, взял в руки молит­вослов и сказал:

–  Ты, дочь моя, сядь на кровать, а Вы, Божий человек, встаньте здесь, в изголовье. Поднесите поближе и свою доченьку.

Когда священник открыл свою книгу, боль­ная увидела вместо закладки иконку святого Николая Чу­дотворца. На ней Святитель был изображен в таком же одеянии, в каком она виде­ла его во сне.

– Кому будем служить благодарение под голову Пресвятой Божией Матери или святому Нико­лаю Чудотворцу?

– Николаю Чудотворцу, батюшка, — отве­тила жена, — ведь я его видела во сне!

По окончании молебна священник благо­словил всех членов семьи и собрался уходить. Жена его попросила:

– Батюшка, продайте или подарите мне эту икону, ведь я этого святого как раз таким виде­ла во сне!

– Нет, не могу, дочь моя! Эта икона святого Николая всегда неразлучно со мной, – ответил священник.

Глава семьи тогда спросил его:

– Откуда Вы узнали о возвращении моей боль­ной супруги из больницы?

— Я узнал на корабле, — ответил тот.

– Останьтесь ночевать у нас! Куда Вы пой­дете в такую бурю, в столь поздний час! Выпей­те чашку теплого чая, места в этом доме много!

– Я не могу, в Рисане меня ждет еще одна больная, – ответил батюшка. Он благословил и вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

Отец поспешил к лампе, снял ее со стены, чтобы осветить кромешную темноту, в которой утонули деревянные ступеньки и проход между бочками на первом этаже, по которому надо было пройти к входным дверям. Когда он спеш­но вышел в коридор, там никого не было. Он кинулся вниз, видит –  двери заперты засовом. Он очень удивился тому, что хозяин так быстро успел проводить гостя. Отец подумал, что, может быть, хо­зяин зазвал его к себе, ведь двери комнат были рядом и он, держа лампу в руке, постучал к хозяину. Тот выскочил в пижаме и испуганно спросил: «что случилось?» Жилец с лампой в руках спросил его, не провожал ли он кого-нибудь. «Как можно, – удивился хозяин, – в такое страш­ное ненастье, да еще в такую позднюю ночь вы­пускать кого-то на улицу?!» Хозяин нико­го не видел и не слышал. Тогда они вдвоем спустились вниз, обшарили тщательно весь подвал, но не нашли даже мокрых следов гостя!

Отец вспомнил, что священник был с непокрытой головой, без зонта и совершенно сухим! Только тогда все поняли и убедились в том, что произошло чудо. В комнате раздавалось приятнейшее благоухание ладана, хоть батюш­ка и не кадил. Домашние долго, очень долго сидели и рассуждали: каким образом незнакомый священ­ник узнал, что лишь несколько часов назад больную привезли домой, как он нашел дом поздней ночью, во время жестокой бури и откуда ему известно, что в кроватке около постели матери лежит доч­ка, а не сын?

Наутро отец получил известие, что в тече­ние вчерашнего дня и ночи никакое судно – ни рыбачье, ни пассажирское – не причаливало и не отчаливало с пристани.

Все, что здесь пересказано, я многократно слышал от моей горячо любимой матери, рассказ которой и мой добрый отец, пе­реживший все это вместе с ней, всегда под­тверждал, глубоко вздыхая и крес­тясь.

Забегу вперед. Много лет спустя, в период нашей второй эмиг­рации в Алба­нию, в Шкодере мы встретили добрей­шую и очень набожную русскую семью Васи­лия Васильевича Пузанова, бежавшую из Косова. Супруга Василия Васильевича, славная Виктория Алексеевна, была иконописцем, художницей-реставратором.

По просьбе моей матери она написала по дереву икону святого Николая Чудотворца. Та икона, освященная в церкви святого Александра Невского в Шкодере, берег­ла нас и была нашим утешением даже и в самых тяжких испытаниях, при гонениях на веру в Ал­бании. Моя любимейшая мать не рассталась с ней и в момент, когда Господь призвал ее к себе. Она ушла тихо на 83-ем году жизни с той самой иконой, перед которой было пролито столько слез, и кото­рая в трудные времена давала надежду и утешения. С иконой, заменившей ей православное отпевание и парастос, без которого она была по­хоронена во время жесточайшего гонения на веру Христову. Тогда во всем Шкодере и его окрестностях не осталось в живых ни од­ного священника.

Но вернемся в Черногорию, в тот необыкновенный день. О хозяине бывшего дома моих родителей в Муо мне известно только следующее: его звали Грацие Симович, по национальности – хорват, был женат на дочке русского генерала. Жену его звали Аг­нессой, по прозвищу Гейка, она была крестной матерью моей, тогда новорожденной сестры Валентины.

Когда Валентина выросла и выходила замуж, родители ее благословили чудо­творной иконой Казанской Божией Матери, а когда выходила замуж дочка Валентины – Ольга, икона пере­шла к ней. А когда венчалась дочь Ольги – Ла­риса, ныне фыживущая в Италии, то получи­ла эту икону она. Эта чудотворная икона нахо­дится у нее и по сей день.

Скорбь и жизненные трагедии продолжали преследовать моих родителей. На этот раз они коснулись компаньона и товарища отца по са­пожной мастерской, подполковника Орлова. Уз­нав каким-то образом (через посредничество Ватикана, который в те роковые времена помогал русским бе­женцам), что его любимая жена и восьмилетний сынишка, оставшиеся в России, были зверски убиты на каком-то вокзале большевиками, он не смог пережить трагедию и покончил с собой. (Нужно отметить, что самоубий­ство среди русских эмигрантов было отнюдь не редким явлением). Итак, сапожная мастерская была закрыта. Тут отцу предложили руководить работами по благоустройству Липской пещеры в местечке Липа, которая представляла большой интерес для туристов.

С окончанием работ в Липе отца назначили вглубь Черногории, в Подгорицу, на строитель­ство железной дороги Плавница — Подгорица, на должность заведующего мастерскими, склада­ми и бухгалтерией. На момент окончания  строительства отец занимал долж­ность начальника станции. Здесь, в Подгорице, 4 апреля 1931 года родился я. Вскоре отец ушел с этой службы и был назначен в государственное сельскохозяйственное имение «Тополица» в городе Бар бухгалте­ром и стенографистом, куда и переехал с семь­ей. Спустя два года ему была предложена работа специалиста по постройке и ремонту мостов и шоссейных дорог. Тогда же он взял в аренду дом с участком в четыре гектара и занялся домашним хозяйством: разве­дением кур, пчел, кроликов, чему обучался на заочных курсах в Париже, а также земледели­ем. Жизнь пошла в гору. Именно здесь прошло мое детство, с которым связаны мои самые светлые воспоминания.

Дядя Коля

Шел 1935 год. Отец был на работе, сестра – в школе, дома – только мать и я. Вдруг кто-то постучал в дверь. Мама открыла. Перед ней стоял высокий мужчина, немного согнутый вбок, запыленный, в поношенной одежде. Было видно, что он проделал длинный путь пешком. Черты его лица были как будто знакомы. Мать не могла никак припомнить, где его видела. Гость очень доверительно по-русски обратился к ней:

 – Леля, ты меня не узнаешь?!

– Коля! – вскрикнула мать и бросилась в слезах ему на шею. Это был ее родной брат, давно пропавший без вести. Моряка-добровольца Черноморского флота Николая Яковлевича Соколовского – моего родного дядю Колю, ушедшего из дому в 1917 году, революция застала далеко от Родины, в от­крытом океане. Его подорванный вражеской торпедой корабль ветер и волны долго носили по безбрежным просторам океана. Когда закончилась еда, моряки стали питаться корабельными крысами. Когда не стало крыс, пошли в ход всякие ремни и во­обще все, что можно было жевать. Раненные моряки умирали мучительной смертью. Мой дя­дя Коля тоже был ранен в бок. Рана загноилась. И вот однажды на них наткнулся какой-то французский корабль. Французы подобрали ко­манду, которая уже была не в состоянии дер­жаться на ногах. Всем немедленно оказали медицинскую помощь. Моряков доставили в Марсель. Тут дяде Коле удалили два или три ребра, чем спасли ему жизнь, но он немного скривился вбок. По выздоровлении русские моряки из Марселя отправились в Чехию с надеждой, что оттуда будет легче добраться на Родину, домой. Но тут дядя Коля получил известия обо всех ужасах Гражданской войны – путь на Родину был закрыт. Тогда он поступил в сто­лярную школу.

Прошли годы, когда через Красный Крест дядя Коля узнал, что его родная сестра с мужем проживают в Югославии, в городе Бар. Вот и добрался сюда мой несчастный дядя Коля, не зная, какая участь его здесь ожидала.

В Баре дядя Коля поселился у нас (мы жили в одном километре от центра), а в самом го­роде он создал свою мастерскую, в которой, ког­да было много срочных заказов, оставался на ночь. Он был замечательным мастером — мебельщиком и хорошо зарабатывал. Жизнь как будто вошла в нормальную колею и потекла спокойно. Отец работал, обзавелся доходным хозяйством, мать хлопотала по дому, дядя Коля тоже хорошо устроился, ему советовали жениться, все его лю­били и уважали. Моя сестра Валюша училась, я тоже уже пошел в школу, так что, слава Богу, бу­ри как будто утихли. Но не тут-то было. Неожи­данно грянул гром из чистого безоблачного неба и пронзил наши сердца превеликой скорбью.

Думаю, что это было в 1937 году. Дядя Коля, не предупредив домашних, как обыкновенно бывало, не пришел вечером домой. Значит, дело не пустило, а предупредить не успел. Так дума­ли дома. У него не было никаких вредных привычек, и дома были за него спокойны. На следу­ющее утро приходит старейшина района и что-то объясняет матери. Она не понимает, о чем речь. Отец уже ушел на службу. Старейшина ведет мать к колодцу в нашем дворе, берет конец веревки от ведра, накладывает себе на шею и, глядя на мать, говорит: «Николай, так… Николай…» Мать вздрогнула: «Что с Николаем? Жив?» — «Не, не жив, умер!» Оказалось, что один пандур (полицейский), ненавидевший русских, по име­ни И. Б. смертельно оскорбил дядю Колю, при людях назвав его «предателем», «красным шпи­оном» и прочее.

Николай не стерпел (это было уже вечером), пошел в пивную, заказал стакан вина, лист бумаги с конвертом и чернила. Тут же написал про­щальное письмо, в котором просил прощения у отца с матерью, не забыв попросить власти, что­бы пандура не наказывали… Затем он пошел в свою мастерскую, снял с ручной пилы веревку, вбил над дверью большой гвоздь и повесился в дверях в сидячем положении. Дядю Колю похо­ронили на кладбище города Бар, что отцу стоило больших хлопот, потому что самоубийцу отка­зывались хоронить по православному обряду на кладбище.

Так закатилась за горизонт еще одна русская жизнь в неизвестности, после стольких пережитых опасностей, лишений и страданий. Я дядю Колю очень любил и он меня всегда бало­вал. У меня с детства на всю жизнь остался связывающий условный рефлекс: как почувст­вую запах древесных опилок или стружки – вспоминаю дядю Колю, от него всегда так приятно пахло ими. Уже спустя полвека я посетил кладби­ще, где его похоронили, но его могилы не оказа­лось. На ее месте сооружен какой-то мра­морный склеп. Господи! Прости моему любимо­му дяде Коле грех, содеянный над собой! Дай ему Царство Небесное и вечный покой!

Школа в Баре

Мне было уже целых 5 лет, когда я сильно за­болел (не знаю чем). Помню, как я лежал в своей кроватке с белоснежными перилами. По­мню круглую иконочку Божией Матери, ви­севшую на голубой шелковой ленточке у изго­ловья, и свое страстное желание пойти в шко­лу. А еще помню, как однажды мой любимый папа принес мне никогда незабываемый пода­рок: грифельную досточку в деревянной раме, графитные карандаши, обклеенные розовой бу­магой с цветочками, губку и букварь — совер­шенно новый букварь с таким божественным запахом новой книги! Моей радости не было предела. С этим букварем я не расставался, даже, ложась спать, клал его под подушку. Миновали недели и меся­цы, когда настал долгожданный день моего пер­вого похода в школу. Великий праздник на ду­ше! Моя милая мамуля сшила мне сумку и вы­шила на ней красными нитками бегущих радостных мальчика и девочку, держащихся за руки. В сумке лежали грифельная доска, каран­даши и букварь с уже выученными буквами. Ве­ла меня в школу моя сестра. Помню, как в то ра­достное утро мама меня благословила крестным знамением и как я первый раз в жизни попро­щался с ней. Однако вскоре школа принесла мне глубокое разочарование, обиду и страда­ния.

Дело в том, что меня посадили в классе на последнюю парту, где сидели «незнайки» – незнающие, самые плохие ученики, и эта парта называлась «магареча клупа» – «ослиная парта». И вот дома с горькими слезами обиды я за­явил, что в школу больше не пойду, так как сижу на «ослиной парте», и из-за этого все ученики на­до мной смеются. Другие ученики, не знающие ни одной буквы, сидят за «хорошими партами». Учитель меня ни разу не спросил, и я не хочу ви­деть этого учителя, не хочу идти в школу! (Ока­залось – мне об этом сказали намного позже, – что из-за малолетства я вообще не был записан в школу и не считался учеником, а был просто вольным слушателем). На следующий день я по­шел в школу с отцом, и после этого учитель на­чал меня спрашивать, а вскоре и вовсе перевел на переднюю парту «отличников». В конце школьного года мне зачли законченным с отличием первый класс и даже дали приз – краси­вый деревянный пенал с карандашами и какую-то книжку. Таким образом, я окончил основную школу.

Для поступления в гимназию надо было пред­варительно сдавать приемный экзамен, который должен был состояться в конце июня. К этому экзамену я не готовился и ничего не знал о программе. Дома меня уговаривали, чтобы я один год пропустил, потому что по закону для поступления в гимназию я еще не дорос. Видя мое душевное состояние, папа сжа­лился надо мной и поехал из Бара в Подгорицу, где я был рожден и крещен, и там взял выписку о моем рождении и крещении у церковных вла­стей, в которой было сказано, что я родился в 1930 году. В этом документе стояла приписка: «Настоящая выписка действенна исключитель­но для зачисления в школу» (во всех остальных документах мой год рождения обозначен как 1931).

Итак, став по документу «зрелым», я пошел с моей единственной сестрой Валюшей в гимназию – на приемные экзаме­ны. Во дворе гимназии было много детей со сво­ими родителями, которых вызывали и вызыва­ли, а меня – нет. Мы долго, очень долго ждали. Уже 4 часа после обеда, уже все ушли, осталось нас только трое во дворе. Я уже собрался запла­кать, когда, наконец, нас вызвали. Сначала спросили, где и чем занимается отец, хотя сами его хорошо знали. Затем дали задачу по ариф­метике, спросили про фольклор, историю Сер­бии, и после долгих вопросов и ответов постави­ли на обратной стороне школьного документа печать, что «Мищенко Алексей сдавал прием­ный экзамен 24 июня 1940 года и экзамен вы­держал», а под этим вторая печать: «Школьного 1940/1941 года записан в I класс государственной реальной гимназии в Баре. Бар, 3.IX.1940 г.» Тут же, на экзаменах, вручая мне документ с приложенной печатью, преподаватели меня по­здравили и сказали: «Добро пожаловать!» Мне кажется, что это была моя последняя детская радость.

Спустя несколько десятилетий, уже в пожи­лом возрасте, я побывал в Подгорице в храме святого Георгия и попросил добрейшего настоя­теля показать мне книгу, где я записан, как но­ворожденный и крещеный. Но, увы! Никаких книг и записей не сохра­нилось – коммунисты все сожгли.

Вот я и спрашиваю себя, в каком же году я родился, в 1930 или 1931? Однако это не так важно.    Важно, что я родился, а на Небесах «день рождения» будет совсем другим числом. Албания

Мы медленно умирали мучительной, голод­ной смертью. У нас не было другого вы­хода, кроме как рискнуть перебраться в Алба­нию, где не было никакой войны, налетов авиа­ции, голода, а главное — злых людей. Наши добрые друзья коммунисты-подпольщики ока­зали нам в этом неоценимую помощь.

Каким образом был организован наш пере­езд, я не знаю, ибо в силу своего возраста я этим просто не интересовался. Знаю только, что в конце апреля, уже за полночь, мы без каких-либо особых происшествий на итальянском грузо­вике с шофером-итальянцем прибыли в город Шкодер. Хозяин гостиницы вышел нам навст­речу с керосиновой лампой в руке и провел нас в большую комнату с кроватями, столом, стуль­ями и гардеробом. Когда утром я проснулся и посмотрел в окно на улицу, то был просто пора­жен. Привыкший к безлюдным улицам с наглу­хо забитыми магазинами, к постоянному завыванию сирен и налету авиации (которая без раз­бору бомбила все под собой и немногие очутившиеся на улице люди разбегались с вы­пученными от страха глазами), я видел перед со­бой совершенно другое — новая картина была насколько неожиданна, настолько и чудна.

 

Итальянские оккупанты

Моя мать была глубоко религиозной и ни­сколько не суеверной, но, когда ей явил­ся во сне святой Николай Чудотворец, она ста­ла некоторым снам находить объяснения. Однажды, незадолго до войны, она рас­сказала нам свой сон. Приснился ей Архангел Михаил, который шел за двумя волами, запряженными в плуг. И будто вся эта церемония проплавала по небу и скрылась за горами по направлению северо-востока.

 «Это он идет в Россию», – подумала мама и в потрясении проснулась. «Увидите, будет ужасная война, и Архангел Михаил пошел пахать в Россию», — говорила она.

Тогда уже все предвещало начало войны. Беда грянула летом 1941 года. С приходом итальянских оккупантов наше хо­зяйство было полностью разграблено. Осталась лишь половина пасеки — около 20 ульев. Все огороды местных жителей были перерыты вражескими солдатами. Кроме всего этого, отец лишился ра­боты. Материальное состояние нашей семьи резко ухудшилось. Мы были вынуждены переселиться в другую, более деше­вую квартиру, без земли и огорода. Я продолжал учиться, хотя мы жили уже впроголодь. С того времени пришлось и мне своим детским тру­дом помогать нашей небольшой семье. В летние каникулы я работал: то на тачке возил камни, то носил воду на стройках, то был мальчиком на побегушках.

Хорошо помню, как болезненно отец пере­живал нападение Германии на Россию. Он очень сожалел, что «не на своем месте». «Вот когда ска­залась наша правда, — говорил он, — в отноше­нии большевистской измены отечеству в Первой мировой. Вот когда немцы показали себя!»

Был и такой случай. Однажды пришли к нам с обыском итальянцы (искали оружие, так как партизанское движение уже было в самом раз­гаре) – офицер и пять вооруженных до зубов солдат. Всей гурьбой они нагло ввали­лись в приемную комнату. Здесь над диваном висел привезенный из России кахетинский ко­вер (тот самый, который когда-то служил посте­лью моим родителям). На нем висел портрет сидевшего на бара­бане российского Государя Императора, а под портретом ви­села Георгиевская сабля.

Офицер спросил про оружие.

– Оружия нет, – ответил отец.

– А это что? – показывая рукой на саблю, спросил офицер.

Отец объяснил, что это его награда, и что он не имеет никакого права и отдать ее кому бы то ни было.

А кто вам не дает это право? – с иронией спросил офицер.

– Присяга, сеньор тененте (господин лейте­нант).

– Какая присяга? – спрашивает итальянец с удивлением.

– Присяга моему Императору, моему Оте­честву, – указывая рукой на портрет, ответил отец.

– Однако Царя больше нет, – говорит офи­цер.

– Он есть во мне, а я жив и, пока жив, обя­зан быть верным присяге, – сказал отец уже с раздражением.

Офицер не унимался. Когда отец увидел, что тот не отстает, то вскочил на диван, рывком снял со стены саблю, спрыгнул на пол, резко вы­нул лезвие из ножен… Солдаты вмиг выскочили из комнаты, бросив своего офицера одного. Офицер же, пятясь к дверям, тряся вытянутыми перед собой руками, быстро заговорил:

– Но-но, сеньоре (нет-нет, господин).

Отец же с размаху вонзил саблю в дощатый пол, наступил ногой посреди ее, чтоб перело­мить лезвие пополам, лишь бы не сдавать. Лез­вие изгибалось, но не ломалось. Итальянцы с поспешностью ушли, а сабля опять заняла свое почетное место – над диваном. Это было ут­ром. После обеда офицер снова пришел, но на этот раз в сопровождении другого офицера – капитана. Теперь они пришли как гости. Усе­лись, разговорились. Офицеры настаивали, чтобы отец убрал саблю, хоть под пол. Отец долго спорил, однако саблю убрать все-таки пришлось, и для этого нашлось достойное мес­то. К боковой доске обеденного стола отец при­бил еще одну доску, а между ними уложил разо­бранную саблю, ножны, лезвие и ремни. Разо­бранную ручку он уложил в шкатулку на книжной полке. Эта ручка до сих пор хранится в нашей семье как святыня, а стол остался в Югославии со всеми остальными домашними вещами, и мне так и не удалось его отыскать.

Вынужденный переезд

Мы медленно умирали мучительной, голод­ной смертью. У нас не было другого вы­хода, кроме как перебраться в Алба­нию, где не было никакой войны, налетов авиа­ции, голода, а главное – злых людей. Наши добрые друзья коммунисты-подпольщики ока­зали нам в этом неоценимую помощь.

Каким образом был организован наш пере­езд, я не знаю, ибо в силу своего возраста я этим просто не интересовался. Знаю только, что в конце апреля, уже за полночь, мы без каких-либо особых происшествий на итальянском грузо­вике с шофером-итальянцем прибыли в город Шкодер.

Хозяин гостиницы вышел нам навст­речу с керосиновой лампой в руке и провел нас в большую комнату с кроватями, столом, стуль­ями и гардеробом. Когда утром я проснулся и посмотрел в окно на улицу, то был просто пора­жен. Привыкший к безлюдным улицам с наглу­хо забитыми магазинами, к постоянному завыванию сирен и налету авиации (которая без раз­бору бомбила все под собой и немногие очутившиеся на улице люди разбегались с вы­пученными от страха глазами), я видел перед со­бой совсем другую картину.

(Продолжение в следующем номере)

Tags:

2 комментария

  • Виктор

    Добрый день! Помогите, пожалуйста! Очень нужны координаты Аполлона Мищенко!Любые координаты для связи!

Оставить комментарий